От скрытой метафизики до конкретики. От сегодняшних событий до грядущих (часть 1)

От скрытой метафизики до конкретики. От сегодняшних событий до грядущих.

Интервью Светланы Драган для канала Александра Исамбаева ”Может каждый”

Интервьюер [0:02–0:28]:

Друзья, всем привет, вы на канале «Может Каждый», с вами Александр Исамбаев, и сегодня у меня в гостях Светлана Драган. Светлана, добрый день. Хотел ещё добавить: астролог, футуролог, философ. Но я думаю, вы достаточно известная у нас личность, поэтому, наверное, и представлять уже не надо. Касательно сегодняшней нашей темы вопросов очень много, я, честно говоря, сам даже не знаю, как обозначить нашу тему. Очень широкий спектр вопросов, поэтому давайте как сложится, так и сложится.

Светлана [0:28–0:29]:

Давайте.

Интервьюер [0:29–1:04]:

И пойдём вперёд. Кажется, что всё трагично, драматично, всё разрушается, и вы говорили, что все эти конфигурации и старые модели взаимодействия должны рухнуть, сломаться. С моей точки зрения, мир всегда эволюционирует, его задача эволюционировать, как будто бы даже на божественном плане. Задача нам становиться более осознанными. Чтобы перейти в новое, нам нужно разрушить старое. Эти кризисы никогда мягко не проходят. А мы, люди, как упёртые, держимся всегда за привычное, за то, что нам знакомо. Вот с этой точки зрения мы же можем на это посмотреть?

Светлана [1:04–5:24]:

Конечно, мы можем, но здесь есть один очень важный момент. То, что сейчас происходит (да, мир эволюционирует, там есть какие-то повторы, паттерны, которые повторяются), но тот фактор, который сейчас происходит, с точки зрения звёзд и так далее, он беспрецедентен. То есть он обновляется. Есть ритмические переходы, а есть фазовые, то есть полное обновление в скором режиме, в очень быстром, нетерпеливом.

Дело в том, что вот на этом рубеже, как вы сказали, как-то разрушено всё. Программирование будущего имеет значение. И вот сейчас про ответственность вы говорили, мы просто ответственны. Да, мы не можем где-то объединиться и сейчас во флешмобе повторять какие-нибудь одни и те же фразы. Но внутреннее качество индивидуальное каждого человека, причём это абсолютно разнообразные вещи (это не значит, что все должны быть тотально похожи своей эйфорией), это разная судьба, разные предназначения, разные люди, разные пути.

Иметь возможность уважать путь каждого, с любовью, с пониманием относиться к этому, потому что это его опыт, он сюда пришёл, и растёт он благодаря этому опыту, а мы тут его чему-то учим. И вот умение дать другому место для манёвра, принять это и запрограммировать это будущее в момент того, как оно формируется, оно практически у нас на глазах сейчас, летом, будет формироваться. И если мы позволим себе такую безответственность («нас ведут, нас приведут»), то это нам на руку не сыграет. Мы делаем то, что делаем.

И вот уверенность в своём, не то чтобы стержне, это же такой мощный-мощный полюс, который является транслятором жизни, его личной жизни. И если по своему качеству, не в смысле по путям, а по качеству, это соответствует тем предложениям внешней среды (физика меняется), то, конечно, его поддержат. Эта поддержка тонкого мира очень незаметная, но если в человеке действительно есть созвучность этому новому миру, он всё равно туда пойдёт. А то, что не созвучно… Есть очень хорошие люди, но страдающие, не принимающие всё это. Взрослым людям очень сложно, но это фактор противоречия с будущим.

Но этот оптимизм можно везде найти: и с близкими, и с работой, и с природой. Мы вот не видим. Мы бы от телевизора немножко отпали, посмотрели бы в окно, и всё по-другому. Просто остановились бы на момент, услышали пение птиц, и всё. Это так важно. Мы видим, что мы можем писать, у нас есть какая-то штука, мы можем её потрогать. Будущее и эту субстанцию событий мы потрогать не можем, и поэтому не можем смириться с тем, что она нами генерируется. Но если мы всё-таки понимаем и начинаем не позволять себе каких-то упаднических настроений, видеть в каждом лучшее, то это уже даёт нам и защиту, и дорогу в будущее.

И вот, кстати говоря, не знаю… Я же хиромантией занималась и занимаюсь, это даже раньше возникло, чем астрология. Мы встречаемся с человеком, и мы вроде как не готовы, он нам не нравится. Но когда мы понимаем (допустим, мы видим руки, видим, например, какие-то грубые окончания пальцев), человек очень материален, ему надо всё потрогать руками, он не поверит тебе и в твои какие-то высокие замыслы, это всё как-то очень неправдоподобно звучит. Но он такой, ты с ним ничего не сделаешь, у него такие настройки. Есть другие, более тонкие люди, которые наоборот: не могут руками что-то делать, им нужны какие-то другие формы реализации себя.

И когда мы просто видим человека, понимаем (даже физиогномика нам даёт понять), мы перестаём сопротивляться этому, мы просто понимаем, и даже с каким-то великодушием это воспринимаем. Это очень важный фактор: просто начать знакомиться с тем, кто мы, и ярлыки не вешать. И уже будет хорошо.

Интервьюер [5:24–5:32]:

Ознакомиться, кто мы. Задача каждого из нас изучить себя, свои таланты, свою силу, свою…

Светлана [5:32–5:35]:

А как это, изучить свою силу, таланты? Как это, по-вашему?

Интервьюер [5:35–5:39]:

К чему моя предрасположенность, в чём моя сила, что у меня лучше всего получается?

Светлана [5:39–5:42]:

А может быть, это даже не изучить, может быть, просто прислушаться и не сопротивляться, да?

Интервьюер [5:42–5:50]:

Как минимум прислушаться, потому что многие из нас так воспитывались, что на самой рефлексии у нас как будто бы некий запрет стоит, всегда идёт что-то…

Светлана [5:50–5:51]:

Ну да, держать себя в руках.

Интервьюер [5:51–6:15]:

Да, что-то извне идёт, и многие как будто бы и не анализировали, кто они, как они, про что они, какая их задача здесь, к чему они вообще предрасположены. И силу свою, по сути, не знают. Они являются вот этой частичкой в этой большой мясорубке, там что-то… И, соответственно, их влияние на внешний мир никакое.

Светлана [6:15–6:21]:

Я тут думаю, всё-таки когда у человека есть интерес к чему-то, он осуществляет этот интерес.

Интервьюер [6:21–6:25]:

А интерес по любви к своему делу, когда вот…

Светлана [6:25–6:49]:

Ну да, абсолютно. Если ты попал, и тебе оно нравится, вот это и является попаданием в такт. Изучайте, не знаю, руки… Если не лежит у человека душа, если он не может себе этого позволить, какие-то другие у него факторы есть. Ну действительно, наверное, вы правы: найти своё дело, то, что так заинтересовало, каким бы оно странным ни было, это и есть, наверное, тот самый важный ключ.

Интервьюер [6:50–7:22]:

Внутренняя сила будет рождаться в этом, и влияние человека усилится, и тогда он здесь не просто маленький винтик, его влияние, как круги по воде, начнёт быть более масштабным. Ему интересна станет своя собственная жизнь. Не то, что происходит на экране, где его вовлекают во все игры, про что вы вначале говорили, а ему интересна своя жизнь. И он начинает здесь воздействовать, и его ответственность начинает расти, он начинает завораживать окружающих, вовлекать во что-то.

Светлана [7:22–10:57]:

Ну, такая как будто бы идиллическая картина, да, как будто бы вот так можно. Бывает, наверное, по-разному. Я вижу людей, которые… Ну, буквально сегодня была в виртуальной беседе с одним человеком. Он, как я понимаю, такой финансист, взрослый человек, у которого уже наверняка были стереотипы. Но я вижу, что он ищет образы. Он там что-то написал такое очень любопытное, интересное. То есть это может исходить из любой точки и приходить в любую точку. Просто иногда можно заниматься собой, иногда кем-то. Просто нужно заниматься.

А есть люди, у которых вот эта общепринятая часто история: государство нам должно, вот это нам должно, оно должно заботиться. Но мы же не дети, чтобы понимать… Ну да, может быть, мироустройство когда-то будет такое, но мы ему тоже должны что-то отдавать. Из любого состояния, мыслями. И если человек не может в состоянии физическом, но просто даже благодарность за любые какие-то действия, которые, может быть, даже неосознанны… Бывают неосознанные обиды. Как только мы себе позволяем дистанцироваться от этого участия в каком-то даже личном конфликте, то эта сила накапливается, накапливается, и мы её можем сублимировать во что угодно. Это важные вещи.

И просто на наших руках, например, написано, что мы прикладники, и мы, может быть, должны статуи ваять, и это по рукам иногда видно. А кто-то должен, не знаю, духами заниматься. Поэтому когда мы понимаем то разнообразие, допущенное сюда природой, когда мы его не ограничиваем своими представлениями, ярлыками, штампами и даём этому быть, тебе тогда дают быть.

И вот, кстати говоря, то, что происходит сейчас в конце апреля, это как раз переход в другое пространство отношений: времени, пространства, скорости происходящего, мгновенного озарения, мгновенного ментального освоения какого-то очень большого объёма информации. То есть человек просто вдруг изменится так, что ему не нужно будет долго и нудно что-то такое делать. Ну, у каждого, конечно, по-своему, но эта планета просто удивительная, она позволяет сделать такие прорывы в науке, в информационных вопросах, в вопросах коммуникации. Я не представляю, чтобы, когда она войдёт в своё самое лучшее для неё место, она вдруг позволила так жёстко обращаться с информацией. Это очень странно.

Но мы-то видим на событийном уровне: приходит человек, и он вроде как неожиданно является каким-то фактором перемен, это же всё подстроено, это же всё сформулировано планетами так, что мы просто думаем… Этот сценарий, честно говоря, настолько прописан, и думаешь: как интересно, смотришь на людей, как они будут себя вести. И ты понимаешь, что для людей непонятны некоторые манёвры, но эти манёвры ведут к созиданию новой исторической сюжетной линии, понимаешь? И те, кто абсолютно об этом не подозревают, являются просто инструментами, я их называю программными модулями, и идут по этому пути. Но мы-то свободны, и мы, может быть, свободнее, чем те, кто участвует сейчас в попытке регулировать процессы на глобальном уровне во всех смыслах этого слова.

Интервьюер [10:57–11:17]:

Вы заикнулись, что есть это глобальное управление, что люди и не люди, возможно, участвуют во всём этом. Что имелось в виду под «не люди»? Это про что? Это присланные люди, какие-то объекты из внешнего мира, которые не обладают эмпатией, которые…

Светлана [11:18–15:47]:

Есть, например, сюжеты, условно. Давайте вот так попробуем: режиссёру (некоторых называют архитектором) нужно создать какой-то сюжет, исторический, или просто событийность, которая прописана, но не хватает участников, понимаете? Все нормальные люди задумываются: вот он едет, и у него вдруг толпа машин. Думаю: ну только что её не было, а теперь вот она появилась. То есть кто-то должен создавать эту атмосферу, этот антураж, в котором мы пребываем. Кто-то… Ну, по-разному люди называют. Я занимаюсь атлетикой, у нас есть один человек, такой очень хороший конкурист, я так смеялась, он говорит: «Ну ты же понимаешь, что это не человек, это проекция». Мы так смеялись над словом «проекция».

Ну, в самом деле, эта заданность, которая там есть, и отсутствие самого главного… Мы же понимаем, что нам кого-то жалко, нам больно. Мы думаем о тех, а как там, удобно ли ему будет. На всех уровнях. Это нормально для человека, который человек. А если он так не думает, если он не испытывает этих чувств, ну, можем мы его назвать человеком? В принципе…

Есть, конечно, малодушные люди, которые оказались под прицелом, такое тоже есть. Но в этой среде для нас создали сейчас такую головомойку, что, знаешь, как через марлю, оп, мы видим: тут ворс образуется, вот он. Кто-то прошёл, не прошёл, как будто не хватило мощи, ума, силы, какой-то действительно душевной несопротивляемости. Но когда на твоих глазах, я не знаю, убивают какие-то совершенно важные вещи, а ты как бы и подсобник этого дела, ты не можешь совпасть с этим, ты должен быть исключён из этой системы. А если ты в неё включён, как бы ты там ни анализировал себя, ты часть этого винтика, этого механизма.

В принципе, как ни крути, можно переводить на разные языки, там есть слово «фантом», не «фантом», часть души, не часть души. Но душевность и свет, если переходить на язык высоких материй и тех, кто над нами в тонком мире… Просачивается информация: они говорят, мы вас не видим. Тот, кто светится, мы его видим, просто надо помочь, если надо. А не светится серая масса, мы не можем разыскать, кому там надо помочь. То есть если нет этого света (реально это света, он может быть по-разному), но если нет, то там даже были такие моменты, когда: «Ну помоги этому человеку». «Да я не могу его найти просто, если бы хоть чуть-чуть он светился».

Поэтому если отсутствие света, то это отсутствие созидательности, отсутствие этой искры, которая создаёт не тело, а дух, включённость духа, у которого есть задача роста внутреннего, пусть путём каких-то очень сложных вещей в этой жизни. Мы живём здесь узко, понимаем только свою жизнь: как мы родились, потом ещё что-то. Но если на это посмотреть с точки зрения многих жизней, и роста, набора этого света, или какого-то переходного периода в результате нескольких жизней, у нас и мировоззрение изменится. Поэтому нам и не велено эти науки считать серьёзными.

Но мы-то понимаем, что все артефакты, которые мы находим (находим или от нас скрывают) в тех же самых пирамидах, что это попытка переселения душ, узнавания их в этом мире, когда человек пришёл ещё раз. Это всё существует, просто нам эта информация закрыта умышленно. Но мы, когда верим себе, встречаем человека, верим себе: внушает он нам симпатию, потом какие-то ассоциации смутные, что-то такое в этом есть. Он говорит: «Ну нет, это же прям совсем с ума сошёл». Но нет, мы заглушили этот голос в себе.

Если бы мы открыли это всё (а, собственно говоря, сейчас всё к этому идёт, и мир перестраивается), гибель отмирающего, неактуального, не вписывающегося в физически тонкие процессы, она, естественно, вызывает агонию. Это очень страшная вещь, если кто-то вообще видел, что такое агония. Так вот, мы сейчас это наблюдаем в таком глобальном контексте.

Интервьюер [15:47–16:12]:

Дэвид Хокинс, у него такая шкала: есть низкая частота чувств до 200, шкала от 1 до 1000, и есть всё, что выше 200, где уже человек трансформировался, избавился от них. Это не значит, что он не может переживать какие-то низшие чувства (вину, страх, агрессию), но он уже глобально уходит наверх: это любовь, принятие…

Светлана [16:12–16:15]:

Это, по крайней мере, критическое отношение к этому состоянию. Ты хотя бы можешь его фиксировать в себе.

Интервьюер [16:15–16:29]:

Да-да-да. Если всё-таки синхронизироваться с миром: если мир эволюционирует, значит, мы тоже, как индивидуумы, каждый должен эволюционировать, и задача каждого эволюционировать. Там же и сознание эволюционирует, и отношения с миром и с Богом.

Светлана [16:29–20:02]:

Это да, но есть такие вещи… Допустим, когда смотришь карты людей (я имею в виду астрологические), это настолько разные процессы. Бывает, человек, например, полностью ограничен будет в этой жизни: ограничен в сознании, в понимании, очень медленно мыслит. Как будто есть настройки, через которые он должен пройти. Это его путь, он нам может казаться каким-то не нашим, не из будущего, которого мы все, такие нарядные, ждём. Но и это всё… Забыть об этом, что мы такие, а не другие. Поэтому вот мы как начинаем разделять что-то.

И вот почему даже хочется уйти от разговора: «Это люди с опциями, это без опций». Это всё наше двухмерное, дуальность такая трёхмерная, где мы вот так рассматриваем. Это общая картина мира со всем квестом, со всеми вводными. Ты проходишь этот квест, нравится тебе, не нравится, скажу как зеркало. Ты идёшь, оно здесь присутствует. У всего есть задача, у всего. И те люди, которые сюда пришли, может быть, с не лучшими намерениями, это тоже человек с задачей. И это неоднозначная история: может быть, он пришёл и так важен нам, чтобы воспитать в нас какие-то чувства, возможность отделиться от навязанных ощущений, которые он провоцирует.

Потому что есть такая штука, я, наверное, не однажды о ней рассказывала (не знаю, слышали ли вы какие-то мои интервью, я просто уже сколько лет пишу и работаю), что есть такое понятие «Чёрная Луна» в астрологии. И все её боятся, говорят: это Чёрная Луна, такая страшная, она тебя сбила с толку. А что это такое?

Вообще Луна, Луна обычная, является таким… Через неё проходит свет других планет, чтобы они адаптировались для нашего понимания, и мы как бы от Марса не летели рубить головы кому-то, не агрессировали, или не впадали в какую-нибудь эйфорию от Нептуна. Нептун, это когда тоже человек уходит в какие-то миры, иногда с помощью алкоголя, иногда с помощью каких-то других веществ. То есть Луна, когда она снимает свой адаптер… Она же ходит, у неё орбита вытянутая, в одну сторону. И когда она далеко уходит и снимает свою адаптативную функцию, это и есть точка. Это не планета, это точка, Чёрная Луна. А планета говорит: «Ага, вот сейчас я вас испытаю».

И в этот момент летит либо событие, либо эмоция, которая чрезвычайна по восприятию: ты не можешь её фильтровать правильно, не можешь её воспринимать. И это самый большой тест на адекватность, и в восприятии, и в поведении. Она же может заставить тебя быть агрессивным, глупо себя вести, на что-то повестись, как сейчас водится говорить, и вовлечься туда, куда тебе не надо. То есть это всё инструменты нашего воспитания. И мы сюда пришли, и нам такой инструмент ещё дали.

Поэтому что я думаю? Конечно, каждый из нас не может воспринимать спокойно происходящее. Это несправедливо, это не вяжется с нашим представлением о том, как всё должно быть в этом мире. И вдруг мы видим, что нас много, и в этом объединении принимаем даже тех, кого не принимали. То есть в этом есть что-то очень судьбоносное, какое-то роковое, какое-то глобальное, что мы столкнулись с этим. Что мы должны испытывать, страх или благодарность, что к нам пришёл такой тест? Значит, они считают, что мы справимся с этим.

Интервьюер [20:02–20:14]:

У нас будет рубрика традиционно, «Разбор с метафорическими картами». Я попрошу вас выбрать колоду и потасовать или не тасовать, вытянуть одну карту. Я вам буду задавать вопросы, и мы распакуем какую-то идею, инсайт, который к вам придёт.

Светлана [20:14–20:16]:

Значит, я что должна сейчас делать?

Интервьюер [20:16–20:19]:

Выбрать одну из колод, куда вас поманит.

Светлана [20:19–20:21]:

Ну, разумеется, манит вот это.

Интервьюер [20:21–20:23]:

Всех. Это моя любимая.

Светлана [20:23–20:25]:

Да, естественно, все же видят. Сейчас я с ними переговорю.

Интервьюер [20:28–20:40]:

Отлично. Выведем на экран, и сейчас смотрите на эту карту, и я вам буду задавать вопросы. Опишите, пожалуйста, что вы видите на этой карте, что там происходит, какое действие?

Светлана [20:40–21:20]:

Я думаю, что это агрессивная женская победа. Напомните, «Юдифь» такая есть, картина, когда голова отрубленная, нога… Вот это что-то из этой серии. Но я думаю, что здесь какая-то символика, имеющая отношение к доминирующей роли женщины. Вот, кстати, у меня был прогноз, не знаю, слушали ли вы его, это как раз было, по-моему, на RTVI, но неважно, он был описан в моём приложении: что в эти времена, сейчас где-то в мае, на передний план выйдет женщина, и политическая среда будет очень сильно поколеблена её появлением. И сейчас так действительно случилось. Вы понимаете, о чём я говорю?

Интервьюер [21:20–21:23]:

Да, я понимаю, да-да-да, я как раз хотел дозадать этот вопрос.

Светлана [21:23–21:38]:

И вот я думаю, что это прямо говорит о том, что мы с вами в потоке, или, как это называется, в канале, как угодно. Есть ощущение, что эта карта намекает: этот сюжет с женщиной развернёт ситуацию.

Интервьюер [21:38–21:39]:

Всё-таки будет?

Светлана [21:39–21:47]:

Ну, во-первых, не только этот сюжет. Есть ещё и показатели на небе, которые говорят о неожиданном повороте событий, и если интересно, расскажу, что это значит.

Интервьюер [21:47–21:48]:

Мне было бы интересно, да.

Светлана [21:49–22:47]:

26 апреля 2026 года, в общем, на небе появляется такой сигнал, так скажем (я не буду называть планету, чтобы не умничать, так скажем). Это чрезвычайно редкая ситуация, которая не может позволить информации быть заткнутой в бутылку. Это такой революционный разворот, поворот, который будет требовать не только свободы слова, но и абсолютной перестройки информационных систем, платформ, даже СМИ, если угодно. И к нашей стране это имело отношение в контексте женщины, неожиданно возникшей.

Ну, понятно, что можно было подстраивать любую, любого персонажа, я и не пыталась это делать. Но то, что женская тема звучит совершенно неожиданным прорывом в информационной среде, которая создаёт как раз почву для невероятно резкой реформации, это так. Поэтому, кажется, мы её раскрыли.

Интервьюер [22:47–22:57]:

А возможно ли действительно, чтобы у нас в стране была женщина-президент? Или доминирующие какие-то позиции женщины?

Светлана [22:57–25:44]:

Ну, то, что сейчас происходит в карте, я имею в виду с точки зрения астрологии… У нас же у всех астрологов разные точки отсчёта, у каждого свои методы и так далее. Но то, что я, по крайней мере, вижу, это прецедент очень важный, который может изменить какие-то ключевые вещи в стране.

Но дело в том, что кажется: вот событие одно, потом второе, потом третье. Но когда я смотрю чуть дальше, я понимаю, что нам предстоит очень сложное время, оно как минимум до весны 2029 года. И как бы там ни было (женщины, мужчины, неважно), то, что сейчас будет, это вход в новую реальность, российскую реальность, которая знаменуется каким-то женским участием и, возможно, очень важным судьбоносным фактором, который внесёт женщина. Это так.

Насколько прямо женщина будет рулить процессами в формальном смысле слова, я не могу утверждать, потому что все процессы, которые будут происходить у нас в стране, будут длительными. Если говорить прямо о самой важной точке времени, это август, район 12-го, 17-го августа… Даже чуть раньше (у меня просто здесь записано, я, наверное, не все даты так могу запомнить), но мы подходим к точке абсолютного невозврата. Расхожая фраза, даже не хочется её произносить, но чтобы быть безопаснее в словах: просто нужно понимать, что начинается процесс полной реконструкции системы власти, персоналий, и это займёт длительное время, разные позиции.

Честно говоря, рассчитывать на то, что у нас сейчас что-то поправится, вряд ли. Когда я смотрела на это всё издалека, ещё когда было всё относительно спокойно, я думала: ну у нас же спокойные люди-то, в общем, всё приемлемо, всё лояльно, что-то должно произойти такое… И вот на самом деле сейчас поворот в сторону новых форм взаимодействия на новом уровне, это наиважнейшая тема.

Но то, что будет происходить с Россией, с её пересмотром всех клановых моментов, ключевых фигур и так далее, на самом серьёзном уровне это всё будет происходить. И, скажем, если август обозначит это как старт, это не значит, что там всё и случится. Это значит, что это будет просто началом этих перемен, где, может быть, октябрь подчеркнёт ещё драматичность всего этого дела.

Интервьюер [25:44–26:10]:

То есть будет запуск самого процесса, но результаты мы увидим позже, к чему это выльется и куда мы пойдём по результату. Ощущение, что эта трансформация как некое тёмное время суток… Вы, правда, сказали, что никогда уже как раньше не будет, а люди всегда надеются, что сейчас всё успокоится и будет как раньше, и это куда-то нас должно вывести. Но куда нас это в итоге приведёт, в частности, Россию?

Светлана [26:11–29:45]:

Когда я готовилась, я так много описала событий, что вы себе представить не можете, как это всё будет происходить, потому что это неоднородный процесс, конечно же. Но за этим всем, казалось бы, не очень позитивным прогнозом стоит основная мысль, мы её должны придерживаться. Для чего вообще эта драма у нас на глазах разыгрывается?

У нас, например, будут довольно тревожные вещи природного толка. Это ещё не всё, что касается воды и всего прочего. По-моему, в июне это всё ещё будет происходить. К чему нас это призывает? К тому, что мы давно забыли. Мы забыли действительно быть друг другу теплее. Разделиться на тех, кто действительно чувствует, у кого есть эта опция под названием «симпатия», у кого есть сердобольность и так далее, и тех, кто как будто бы не обладает этими качествами.

Мы всё время думаем: вот, наверное, этот президент этой страны неправ, или той, но мы наблюдаем просто хоровое пение неправых. И это очень странно, потому что все берега потеряны, все правила… Уж я не говорю о совести и чести, это совсем затоптано. Но у меня есть подозрение, что мы воюем (люди с опцией людской, человеческой, от Бога полученной) и какими-то, ну не знаю, людьми, не людьми, но сутями, которые не обладают этими опциями. Мы не можем просто применить к ним: не можем дождаться от них какого-то понимания, принятия. Это что-то другое. Я просто не хочу какие-то грубые фразы подбирать, но это настолько очевидно становится. А мы всё ждём, что там что-то такое случится.

И вот эта мизансцена, которая нашему вниманию предоставлена, она же опыт для тех, кто вдруг начинает понимать ценность того, что мы все вместе, рядом, у нас есть сила, у нас есть воля, и у нас есть самое главное. Если мы будем поддерживать тот образ будущего, который они нам навязывают, и мы будем страдать (даже учитывая мой прогноз, который, может быть, не звучит оптимистично), то мы просто пособники этой затеи.

И для того, чтобы вообще противостоять… Наверное, ушли те времена, когда все с вилами выходят. Мы можем противостоять совершенно другим образом. Когда мы что-то критикуем, мы всё равно участвуем в процессе такой деструкции, разложения всего этого. Но если мы думаем о том, как нам организоваться, как помочь друг другу, как вообще должно выглядеть общество, это для того, чтобы разбудить в нас интерес к своей самости, воле и вере. Действительно, вещи, которые свойственны человеку. И тогда на метафизическом уровне картина начинает разваливаться, все затеи начинают разваливаться, мы не испытываем к этому интереса. Понимаете, о чём я говорю?

И если мы не испытываем, то здесь же тоже должна быть такая внутренняя вера, не то, что является каким-то суррогатом («пойдёмте помолимся, и всё нормально»), а вера в свои силы, в честность, в то, что вы не отступите, что вы думаете о другом, вы знаете что-то другое. И вот борьба на уровне буквально метафизическом и теологическом, религиозном практически, это и есть ключевая история, и я о ней сейчас вам немного расскажу.

Интервьюер [29:46–30:30]:

Я правильно понимаю, что задача каждого из нас не вовлекаться в эту общую историю, не давать туда свою энергию, не поддаваться всему тому, что происходит, а уходить в соавторство собственной жизни, брать ответственность за свою жизнь, накапливать эту личную силу и через это влиять, ну, собственно, сначала на свою жизнь, и тем самым влиять на свой ближний круг. И тогда в этом будет какая-то сила, тогда мы сможем как-то на это повоздействовать, если каждый из нас выберет не смотреть новости, не вовлекаться туда, не отдать туда свою энергию и внимание. А что я могу на своём уровне прямо сейчас сделать?

Светлана [30:30–31:52]:

Вот смотрите, здесь я предполагаю, что многие зрители скажут: «А как же вообще борьба-то за всё это? Ну вот нашлась же девушка, которая высказалась, подняла волну, хватило у неё мужества, что же мы будем со страницы?..»

Что я думаю по этому поводу? Конечно, у каждого своя роль. Но, будучи человеком, который как будто бы участвует (ведь мы тоже обращаем на это внимание, мы же об этом говорим), но внутри себя, не то чтобы отторгать это, мы вот на это смотрим с какой-то лёгкой иронией. Мы же понимаем, что это всё настолько глупо, настолько нелогично, неуместно, неорганично и противоестественно, что оно просто, как геометрия, жить не может, как хаос вообще не может долго жить.

То есть оставлять себе, конечно, возможность участвовать в каких-то дискуссиях, но внутри себя не рассматривать это с точки зрения этих деталей: кто хороший, кто плохой, кому нефть продали, кому не продали. Мы же прекрасно понимаем, что к нашему быту это не будет иметь никакого отношения. Но эмоционально впадать в панику, истерику, бояться будущего (слово «бояться» вообще ключевое), это просто отменяем. Просто этого не надо делать. Мы должны понимать, что перед нами разыгрывается сцена. А мы либо её участники, а им очень важны участники, потому что если не будет участников, сцена развалится…

Интервьюер [31:52–32:00]:

Сцена развалится. Они живут за счёт того, что мы туда каждый отправляем свою энергию и становимся участниками.

Светлана [32:00–32:01]:

Всерьёз воспринимаем это всё.

Интервьюер [32:01–32:16]:

Всерьёз, да-да-да. Я вспоминаю всегда фильм «Хвост виляет собакой», если вы помните, как там разыгрывались политические все игры, а реальность была совершенно другой. Не быть участником всего этого происходящего.

Светлана [32:16–34:42]:

Тут хитрость в чём? Они тоже это понимают. Люди, которые координируют этот процесс, это непростые люди, и они понимают, как и мы с вами с точки зрения звёзд на небе, что происходит какая-то метаморфоза, она очень ускоренная, что нужно вложить свой сценарий, наиболее похожий на то, что там на небе, понимаете?

«Ну а чего как бы, каждому, там все равны, вот это всё», мы же тоже хотим как будто бы равенства, но слово «равенство» для каждого звучит по-своему. Нам всё время говорят: «Да это всё ваши философии всякие, конспирологические догадки, а на самом деле это экономика», и так далее, и так далее. Но они-то как раз на уровне теологии и религии живут. Тот же самый Трамп, который свои посты выкладывает, там то он Иисус Христос, то он целитель, и так далее.

Я сейчас просто приоткрою одну историю, чтобы она, может быть, была примером, что это очень близкая тема. Материальное, нематериальное, религия, экономика и политика. На самом деле даже тот самый Питер Тиль, который, собственно, является адептом идеи цифровизации, он же говорит: «Давайте ускорим приход мессии так называемого и переход в новое время», то есть в новый уклад, миропорядок. В его понимании всё должно уравняться: цифровизация, всё в таком духе. А у них есть свой вдохновитель по фамилии Ярвин.

Его идея такова, что не должно быть границ; какая-то очень узкая горстка людей должна получать образование, остальные должны жить где-то там в таких странных городах (даже не буду описывать, потому что они даже предполагали, что это будут города на воде где-то, и так далее), и что будет один очень добрый хороший царь. Симпатичная фигура, которая не требует никаких сомнений, что он хороший, и нам не нужны никакие правовые нормы. Вот просто живите. То есть эта философия тоже не случайна.

Мы знаем, что тут недавно вроде как Трамп поссорился с Папой Римским. Кажется, что это просто его такая выходка. Так кажется. А на самом деле вот какая история. Есть очень влиятельные религиозные сообщества, обладающие невероятной финансовой силой, влиянием на всю политику.

Интервьюер [34:42–34:44]:

Мировую, мы же, да…

Светлана [34:44–38:35]:

Да-да-да. Их уровень обеспеченности настолько велик, что они рулят всеми политическими процессами. И одно из таких сообществ, в общем, тот же культ, является Opus Dei, если нас не накажут за это. Это такое сообщество, которое, естественно, пропагандирует или проповедует любовь к Богу, но всё как обычно.

Где-то 16 марта, незадолго до того, как Трамп поссорился с Папой Римским, была такая встреча. Есть такой, его фамилия Гаррет Гор, он написал книгу. Он занялся исследованием этого сообщества, которое обладает таким влиянием, такой спекуляцией и шантажом. Втягивая в свои ряды, они там, естественно… Люди, связанные с разными такими тёмными культами небезызвестными, которые сейчас называются «эпштейновскими», скажем так. И люди, которые оказываются в их рядах, они уже повязаны, они не могут выйти из этого сообщества. И это же сообщество спонсировало Трампа и весь его проект. Это мощнейшая организация, которая воздействует на всё.

И тут товарищ Гор взял и написал такую книгу, он очень долго это исследовал. Там есть примеры, и там есть, например, фамилия человека, который вообще судебную систему держит на своих плечах в Америке. То есть это всё, скажем, базисты. По какой-то странности (странность это или не странность), вся эта религиозная католическая организация хитро вписалась в Ватикан. И прежний Папа поощрял это. Ну, мало ли, что там происходит, какие-то всякие извращённые вещи, да и Бог с ним. И всё было нормальненько, потому что они себе это позволяли. Идея, мы понимаем, какова.

Так вот, когда избрали нового Папу, этот Папа попросил встретиться с этим Гарретом Гором и поговорить. И выясняется, что многое Папа как будто бы не знает, но он против этой идеи, против этой философии, по-нашему тёмной, а собственно, она и является таковой. И поскольку он не приветствует это, и даже противостоит этому, и против войны, как против кровопролития (как в метафизическом смысле, так и в реальном смысле), то Трампу, конечно, это нельзя принимать, потому что его спонсоры это не то чтобы не поддерживают, это просто противостояние.

И поэтому все эти процессы, которые мы видим, они нам кажутся… ну вроде как игрушки, вроде как Трамп неуравновешенный. Да нет, поскольку все они, мотив их вполне религиозен. И каждый из них, тот же самый Кушнер и прочие, он тоже к этой организации, в общем, имеет отношение. Она проникла во все слои элиты. И если говорить о глубинном государстве, это просто самая значимая часть глубинного государства. Они-то используют все эти метафизические, религиозные концепции, они ими живут, а мы вроде как такие сумасшедшие, что это мы себе придумали.

Поэтому на самом деле это соприкосновение миров, нашего материального и такого иррационального, как будто бы тонкого мира, они сейчас очень близки. И таким организациям, как Opus Dei, им так деньги не нужны, им нужна власть тотальная. И, кстати, следующие события, которые будут развиваться летом, они как раз посвящены этой борьбе за тотальную, единоличную власть.

Интервьюер [38:35–38:39]:

Вы уже это говорили. Насколько это реалистично? Как будто бы нет, но…

Светлана [38:39–39:53]:

Но это же не будет так, как мы себе представляем: там все подрались на мечах, и выиграл там какой-то царь? Ну нет, конечно. Этот вопрос… Ну, в чём проблема вообще, когда я что-то рассказываю? Есть разные формы восприятия того, что я говорю. Кто-то сразу хочет событийность, вот как она есть, как будто она прямо сегодня и произошла. Но планеты, когда ходят по небу, главные, большие, транссатурновые, они очень медленные, и они тенденцию задают, но они не могут её воспроизвести мгновенно. Они её должны создать, а потом уже пожинать плоды.

И вот поэтому, в принципе, мы увидим, наверное, борьбу за корону и проигрыш короля. Я думаю, что это будет проигрываться на очень многих уровнях: на финансовом, на техническом, на культурном. И более того, эта горячая пора будет сопровождаться, вероятно, какими-то очень взрывоопасными моментами, как в военном смысле слова, так и в смысле космическом. Что касается военного, то тема Ормузского пролива, я думаю, ещё до июля 2026 может быть актуальна. И там тоже, он же является как бы частью этого сюжета.

Интервьюер [39:53–40:00]:

Как это соотносится с Россией? Какое место там она будет занимать, и как это к нам относится?

Светлана [40:01–41:52]:

Мир, это всё-таки единая среда. Мы живём в единой среде, и думать, что Россия отдельно поживает себе, конечно же, нет. Мы видели разные страны, у них происходило разное, и на очереди Россия, её трансформация. Но слово «трансформация» звучит спокойненько, а реалии могут быть очень неприятными, и мы их сейчас уже испытываем.

И думать о том, что мы сейчас столкнёмся с адекватностью, это наивно. Мы понимаем, что если кто-то принимает участие в этих процессах (а у нас есть много вопросов), значит, это, наверное, не соответствует какому-то сценарию вне тех сценариев, которые заданы тем же самым глубинным государством или чем-то подобным. То есть есть координационный центр, мы его замечаем, и мы замечаем, что идеи реализуются здесь тоже, и просто в другой форме, у всех своё.

Но Россия, мне кажется, должна была быть исторически (не мне кажется, планеты так намекают) до такого кризиса, чтобы не молчать, не обдумывать, как жить дальше, как вообще взаимодействовать, как выстраивать весь социальный контекст. Нас бы не расшевелили без этого. И история, которая будет происходить, пока она ещё выглядит относительно лояльно, потому что дальше, к 2027 году, это приобретёт уже более, я бы сказала, агрессивно-напряжённые черты. И, скажем, какая-то военная атмосфера, она не то чтобы не уйдёт, она может даже усилиться.

Интервьюер [41:52–41:53]:

Внутри страны или на границах?

Светлана [41:53–42:54]:

Это, скорее всего, не внутри, это как будто бы с внешними врагами. Но, как ни странно, инициаторами может действительно выступить Россия, по необходимости. Мы понимаем… Да, я давно сама себе задавала вопрос: что за двойственность здесь такая в России? Она такая и есть. Мы, с одной стороны, вроде движемся по пути патриотических призывов, а с другой стороны, мы просто тотально разваливаемся. И это какое-то противоречие этих направляющих, оно нам всем видится.

Я иногда думаю: конечно, мы можем перейти на какие-то фамилии, чужие замыслы, но видно, что буквально в августе происходит затмение, очень крупное, имеющее к нам прямое отношение. Не просто к нам, к России, к верхушке власти. И если затмение задумало разрушить вообще всё это, оно не делает в один день всё это, но постепенно приходит к этому. Есть один позитивный момент.

Интервьюер [42:54–42:56]:

То есть, я правильно понимаю, нам надо…

Светлана [42:56–42:56]:

Приготовиться?

Интервьюер [42:57–43:00]:

Нам надо подготовиться? Будет какая-то смена наверху, глобальная?

Светлана [43:00–44:27]:

Она не в один день будет, она будет просто… Я сначала увидела, что это активная история до февраля 2026, а потом увидела, что мы всё будем думать: «Ну вот, сейчас-сейчас, сейчас что-нибудь будет лучше», и это лучше… Я не увидела никакой стабилизации. Может быть, какая-то и будет, но у меня есть один такой, может быть, позитивный немножко элемент: всё-таки попытка противопоставить что-то более (не то чтобы благородное, я бы так не сказала), но внушающее уважение, как будто бы будет.

Но на фоне всех этих процессов, на фоне такого жуткого противостояния и нагнетания экономического кризиса, который случится везде (и, честно говоря, от него, может быть, даже больше пострадает в какой-то момент Америка, но это будет уже весна, после 2028, 2028 год примерно так), это всё очень неравномерная, неравноценная история. И мы всё время ищем плохих и хороших, кто из них хороший, кто плохой. Поэтому нет такого линейного спектакля, который мы видим.

Если мы понимаем, что энергия идёт в сторону обновления, и если мы будем помогать своим волнением, тревогой, недоверием ни себе, ни другим, и стонами, и надеждами, что государство что-то нам сделает, но это большая ошибка.

Интервьюер [44:27–44:29]:

Ничего не сделает, конечно.

Светлана [44:29–46:12]:

Да, да. И когда мы встречаемся с людьми, от которых прямо чувством идут лучи силы, какой-то прямо мощи, то формируется за кадром эта среда. Она не может сформироваться за день, за два месяца, за три месяца. Но дай Бог, чтобы мы всё-таки хотя бы к началу 2029 года подошли уже с каким-то потенциалом. Будут какие-то, даже будет какая-то оттепель где-то летом 2027, примерно, как нам покажется. Будут искаться пути какого-то примирения в таких непростых конфликтных вопросах международных. Но разваливаются сами правила жизни, взаимодействия. Мы не можем на них дальше строить ни внутреннюю, ни внешнюю политику. Вообще взаимодействие людей.

И поскольку планеты как будто сейчас взрывают этот процесс, после июля, вот 20 июля, очень мне тревожно выглядит, начинается как будто бы построение… Ну, планеты говорят: «Давай-ка мы построим такую вот геометрическую фигуру. Ну смотри, она же ничего, держится, плотненькая». Они говорят: «Да мы не успеваем, у нас уже следующие вводные идут». И вот пока эта фигура пытается выстроиться, она не может сразу сбалансироваться. И этого баланса пока не может быть.

И ждать в условиях такого разрушения прежних представлений, в том числе религиозных, ждать, что сейчас всё наладится, наверное, нет. Но я вот на вас смотрю, и я вижу в ваших глазах, как ни странно, счастье. Я ошибаюсь?

Интервьюер [46:13–46:14]:

Нет, вы не ошибаетесь.

Светлана [46:14–46:15]:

Так вот, я хочу спросить.

Интервьюер [46:15–46:19]:

Я его создаю сам, своими руками, на собственном уровне…

Светлана [46:19–46:21]:

Оно уже, да, вам обратную связь, видимо, даёт, это счастье, да?

Интервьюер [46:21–46:22]:

Да, да, да.

Светлана [46:22–48:35]:

И вы не единственный такой, я очень многих таких встречаю, это просто увлечённейшие люди, какие-то любящие, какие-то дружащие. Сколько всего интересного в этой жизни, сколько интересных дел! Просто это не выходит у нас, в кадр не входит. Поэтому мы должны страдать.

Но если мы не будем страдать, всё равно, в любом случае, сейчас физика такая, что мы в состоянии жить и творить свой мир, своё ядро, и в этом ядре ещё множество других. Это не значит, что мы будем несчастны. Просто когда с меня требуют прогноз, он должен на уровне даже обывательском звучать узнаваемо. Я его озвучиваю, чтобы он звучал узнаваемо: да, кризис экономический, энергетический, эта невозможность договориться, и так далее. Попытки как-то справиться с новыми границами, которые в принципе должны расшириться, как ни странно, вроде хороший признак.

Но когда нет между людьми взаимодействия и счастливого внутреннего понимания, и возможности смотреть на природу со счастьем, его не может быть. Просто эта категория отсутствует во внешнем мире. Она строится изнутри и превращается в материю. Поэтому, как бы там ни было во внешнем мире, мы сейчас этот спектакль просто смотрим, как эти действия будут развиваться. Но у нас есть своя индивидуальная жизнь.

И я хочу сказать, что планеты так хитро располагаются… Есть жёсткие конфигурации, они обычно в июне 2027-го или 2028-го. Но в большинстве своём планеты стоят. Есть такие конфигурации, которые поддерживают так, чтобы не упало ничего, не пропало ничего, не было тотально смертельно. Вот этого нет. Поэтому мир меняется для того, чтобы спросить нас: а вы в состоянии поработать с собой, чтобы запретить себе вообще это воспринимать как серьёзную игру? Это просто игра на наших эмоциях.